Статьи

Угрозы для России, лекция 3: дезинтеграция общества.

Сергей Кара-Мурза. 14 октября 2014

 

Субъекты общественных процессов — не индивиды, а общности, собранные в общество. В учебниках политологии сказано о функциях государства: «Прежде всего, это функция обеспечения целостности и сохранности того общества, формой которого выступает данное государство».

Уточним представление об обществе. Как и в отношении народа, обыденное представление об обществе проникнуто эссенциализмом. Мы думаем о нем как о вещи — массивной, подвижной, чувственно воспринимаемой и существующей всегда. Это представление пришло с механицизмом Просвещения и укрепилось в советское время истматом, в котором общество выглядело как движение масс, организованных в классы.

Современная наука рассматривает общество как сложную систему, которая не возникает «сама собой». Ее надо конструировать и создавать, непрерывно воспроизводить и обновлять. Общество находится в процессе непрерывного развития.

Распад общностей и утрата ими связей, соединявших их в общество, — одна из угроз, ставших кошмаром социологии.

А.Турен, президент Международной социологической ассоциации, писал: «Можно утверждать, что главной проблемой социологического анализа становится изучение исчезновения социальных акторов… В последние десятилетия в Европе и других частях света самой влиятельной идеей была смерть субъекта».

Вывод, трагический для цивилизации. Это новое состояние социального бытия, мы к этому не готовы, а осваивать смысл этой угрозы надо срочно.

Примем, что население страны существует, организованное в двух взаимосвязанных системах — народа (нации) и общества.

Функция государства — сохранить общество (обеспечить его воспроизводство), а если в ходе какой-то катастрофы общество утратило системную целостность, как можно быстрее его снова «собрать» на обновленной и прочной матрице.

 

Как дела в постсоветской России? С точки зрения социологии, главным следствием реформы 1990-х годов стала дезинтеграция, распад российского общества. А.Тойнби писал, что «больное общество» (в состоянии дезинтеграции) ведет войну «против самого себя». В обществе образуются расколы — и «вертикальные» (например, между региональными общностями), и «горизонтальные» (внутри общностей, классов и социальных групп). Это и происходит в России.

Кризис, перешедший в 1991 году в острую стадию, потряс всю систему общества, все ее элементы и связи. Период относительной стабилизации после 2000 года сменился в 2008 году новым обострением. Можно утверждать, что одна из главных причин продолжительности и глубины кризиса заключается именно в глубине дезинтеграции общества. Ее маховик был раскручен в целях демонтажа советского общества, но остановить его после 2000 г. не удалось, хотя его тормозят.

Инерция этого процесса велика. Вот как социологи В.А.Иванова и В.Н.Шубкин характеризуют состояние общества в 2003 году: «Усиливается ориентация на готовность к социальному выживанию по принципу “каждый за себя, один Бог за всех”. … Анализ проблемы страхов россиян позволяет говорить о глубокой дезинтеграции российского общества. Практически ни одна из проблем не воспринимается большей частью населения как общая, требующая сочувствия и мобилизации усилий всех».

А вот вывод извне, с обобщающей формулировкой. М.Буравой, президент Международной социологической ассоциации,  пишет: «Россия поляризуется… Невероятно глубокое разделение общества по имущественному положению повлекло за собой отчужденность. Разрушительной формой протеста стало пренебрежение к социальным нормам».

Таким образом, распад структуры общества означает исчезновение той социальной среды, которая и обеспечивает выполнение каждым членом социума нравственных и правовых норм.

Люди, не связанные с согражданами социальными, информационными и эмоциональными связями, не получают от окружающих сигналов одобрения или неодобрения и тем более не испытывают на себе моральных санкций своей общности.

 

Рассмотрим кратко типы разломов, которые разрывают связи между людьми и ведут к дезинтеграции общества.

— Первый раскол — между бедными и богатыми.

Это противоречие пока не находит разрешения. Институт социологии РАН с 1994 года ведет мониторинг субъективной оценки возможности достижения взаимопонимания и сотрудничества между бедными и богатыми. В ноябре 1998 года они были максимально скептическими: отрицательно оценили такую возможность 53,1% опрошенных, а положительно 19% (остальные — нейтрально). Затем от года к году (до октября 2006 г.) доля отрицательных оценок колебалась в диапазоне от 42,1% до 46%. Оптимистическую оценку давали от 20 до 22%. Угроза утраты «коммуникабельности» со временем нарастает.

— Второй раскол — мировоззренческий.

Это массовое разделение проходит по всем группам. Оно даже пересекает пропасти между богатыми и бедными, между русскими и нерусскими, между поколениями.

Л.Радзиховский констатирует в официальной «Российской газете»: «Идеологически страна по-прежнему состоит из “двух Россий”. Одна — за Сталина, русского бога равенства, зависти и садистской жестокости. Другая — за Гайдара, символ неравенства, конкуренции, рыночной жесткости. И договориться этим двум странам никак не возможно… Такая страна — две взаимоисключающие друг друга половинки, с разным прошлым и разными мыслями о будущем».

В России уже в течение двадцати лет делается попытка вместить ее жизнеустройство в структуры западного типа («вернуть в лоно цивилизации»).

 

В основу нового общества предлагается положить конкуренцию, а не сотрудничество — то есть, имеется в виду вовсе не «социализм с человеческим лицом», а именно «дикий капитализм». Речь шла о смене типа цивилизации, реформу превратили в цивилизационную войну против России. «Целились в коммунизм, а стреляли в Россию» — иначе никак не получалось. По мере иссякания ресурса советских структур нарастает тяжесть травм, полученных исторической Россией. Велик риск такого «переформатирования» России, что наши предки и большинство из нас, посмотрев на нее уже «оттуда», ее бы не узнали.

С 1989 года ВЦИОМ вел наблюдение за тем, как изменялся в ходе реформы советский человек. В лекции 15 апреля 2004 года Ю.А.Левада говорит: «Работа, которую мы начали делать 15 лет назад, проект под названием “Человек советский”, повторяя примерно один и тот же набор вопросов раз в пять лет… Было у нас предположение, что мы, как страна, как общество, вступаем в совершенно новую реальность, и человек у нас становится иным… Оказалось, что это наивно… Мы начали думать, что, собственно, человек, которого мы условно обозвали “советским”, никуда от нас не делся».

Советский человек никуда от нас не делся, он «ушел в катакомбы». Антисоветская риторика узаконена как желательная, что и обеспечивает непрерывность «молекулярной агрессии» в массовое сознание населения. На советского человека льются потоки оскорблений. Любой тип, выходящий на трибуну или к телекамере с антисоветским сообщением, получает какой-то бонус. Возник ценностный конфликт, который залечить будет очень трудно.

— Третий раскол — этнокультурный. Этнонационализм как идеология начал свое наступление уже в СССР, в годы перестройки. А в 1990-е годы произошло важное изменение во всей конструкции межнационального общежития России — массовое сознание нерусских народов сдвинулось отрусоцентричного к этноцентричному. В некоторых регионах произошла мобилизация этничности на базе русофобии, то есть агрессивного этнонационализма.

—Четвертый раскол — между поколениями.

В последние годы перестройки и в 1990-е годы культурная травма, поразив и старшие поколения, и подростков, вызвала резкие конфликты между поколениями, разрушая традиционные отношения и установившуюся в советское время систему норм взаимной ответственности и уважения. Это подтвердило в 2004 году исследование отношений между поколениями: «Наиболее экспрессивное и агрессивное противостояние поколений происходит на макроуровне по проблемам идеологии. … Негативное влияние на межпоколенные конфликты оказывают такие явления, как социальное неравенство и социальная несправедливость, конкуренция и безработица, этнические, сословные и религиозные разногласия».

В условиях кризиса и дезинтеграции общества, когда система расколов, трещин и линий конфликта является многомерной, требуется обновить методологический инструментарий, чтобы составить «карту общностей» и вести диагностику их состояния.

 

Идентификация общностей уже не может быть основана только на экономических индикаторах, которые делят общество на слои, страты (собственность, доход, обладание товарами длительного пользования и т.д.). Процессы дезинтеграции протекают с сильными синергическими эффектами экономических, политических и культурных факторов. Надо видеть социокультурные структуры, для чего выявлять целые кластеры отношений, соединяющих людей в группы.

Нынешние социальные страты в России вовсе не интегрированы общими ценностями. Напротив, по ряду ценностей группы складываются по вертикальной оси, пронизывая все страты. Можно сказать, что происходит не слоистое членение общества, а вертикальное.

Чтобы «визуализировать» карту социокультурных общностей России, требуется синтез экономико-социологических и культурологических подходов. Это трудная задача, она потребует времени и методологических усилий.

Российское общество переживает процесс дезинтеграции в двух планах — происходит разрыв связей между общностями и в то же время разрыв связей между членами каждой общности. То есть, идет деградация самих общностей. Идут и процессы интеграции — иногда в виде «сетей взаимопомощи», нередко в болезненных формах (например, в теневой или даже криминальной экономике, в молодежных сообществах типа фанатов или гопников). Но деградация, скорее всего, преобладает и ускоряется по мере исчерпания запаса советских ресурсов.

Как «собираются» и демонтируются социокультурные группы? Они собраны на трех основных матрицах — когнитивной, нормативной и информационной.

 

Для «сборки» общности необходима конструктивная деятельность особой группы, «представляющей» общность (актив). Именно эти группы видны обществу, и их образ — язык, поведение, ценности и интересы, образ действий — приписывается стоящим за их спиной общностям. Если такая группа не образуется, то общность не видна, а значит, ее как социального явления не существует, ибо она не имеет канонического образа «самой себя» и не может обрести самосознания. Так, например, возникают сообщества, которые на карте науки обозначаются как «научные направления» или «исследовательские области». Эти группы и представляют в социальном мире возникающую и развивающуюся общность.

Отношение между этим активом (субститутом, то есть, «заместителем») и социальной группой подобно отношению между обозначающим и обозначаемым. Об этом отношении Бурдье писал: «Обозначающее — это не только тот, кто выражает и представляет обозначаемую группу; это тот, благодаря кому группа узнает, что она существует, тот, кто обладает способностью, мобилизуя обозначаемую им группу, обеспечить ей внешнее существование».

Надо уточнить, что эта группа-субститут не представляет собой абстрактную сущность, а возникает на основе существующего в социальной системе материала — того контингента группы-в-себе, который и надо мобилизовать и консолидировать дополнительными связями.

Мы говорили ранее, что самым первым объектом демонтажа стал народ (нация). Это привело к повреждению или разрушению многих связей, соединявших граждан в общество. В результате дезинтеграции народа сразу же началась деградация внутренних связей каждой отдельной общности (профессиональной, культурной, возрастной). Совокупность социальных общностей — структурных элементов российского общества — утратила «внешний скелет», которым для нее служил народ (нация). При демонтаже народа была утрачена скрепляющая его система связей «горизонтального товарищества», которые пронизывали все общности — и как часть их «внутреннего скелета», и как каналы их связей с другими общностями.

Прежде всего, демонтажу были подвергнуты профессиональные общности, игравшие ключевую роль в поддержании политического порядка СССР. Для советского строя таковыми были, например,промышленные рабочие («рабочий класс»), интеллигенция, офицерство. После 1991 года сразу были ослаблены и во многих случаях ликвидированы многие механизмы, сплачивающие людей в общности, сверху донизу.

Были упразднены даже такие простые исторически укорененные формы сплочения общностей, как общее собрание трудового коллектива. Были повреждены или ликвидированы инструменты поддержаниясистемной памяти общностей — необходимого средства для их сплочения.

Политическим инструментом разрушения самосознания профессиональных общностей стало резкое обеднение населения, которое вызвало культурный шок и привело к сужению сознания людей.

 

Особо надо отметить важную роль в этом процессе государственной информационной политики в годы перестройки, когда СМИ были еще полностью государственными. В ходе кампании СМИ, которую вполне можно назвать информационно-психологической войной, «культурными» средствами разрушалось самосознание социокультурных общностей. Приведем выдержку из большой работы социолога О.А.Кармадонова (2010) о «направленности дискурсивно-символической трансформации основных социально-профессиональных групп в годы перестройки и постсоветской трансформации».

Он пишет: «Как следует из представленного анализа, в тот период развенчивались не только партия и идеология. В ходе “реформирования” отечественного социума советского человека убедили в том, что он живет в обществе тотальной лжи. Родная армия, “на самом деле” — сборище пьяниц, садистов и ворья, наши врачи, по меньшей мере, непрофессионалы, а по большей — просто вредители и убийцы, учителя — ретрограды и садисты, рабочие — пьяницы и лентяи, крестьяне — лентяи и пьяницы. Советское общество и советские люди описывались в терминах социальной тератологии — парадигмы социального уродства, которая, якобы, адекватно отображает реалии. Это, разумеется, не могло не пройти бесследно для самоощущения представителей этих общностей и для их социального настроения, избираемых ими адаптационных стратегий — от эскапизма до группового пафоса.

Происходила массированная дискредитация профессиональных сообществ, обессмысливание деятельности профессионалов».

 Разрушение социокультурной общности промышленных рабочих.

Рассмотрим подробнее, в качестве casestudy, как происходил процесс демонтажа общности промышленных рабочих.

Утрата профессиональной общности промышленных рабочих как угроза деиндустриализации России с ее выпадением из числа индустриально развитых стран — особая проблема. Здесь мы рассматриваем это явление через призму политологии. В принципе, методология демонтажа общности рабочих повторялась, с небольшими вариациями, в обработке общностей в других сферах деятельности. Процессы дезинтеграции общностей крестьян, интеллигенции, офицерства и др. протекали сходным образом.

В советском обществоведении образ общности рабочих формировался в канонических представлениях классового подхода марксизма. Рабочий класс гипостазировался как носитель некоторых имманентных качеств (пролетарской солидарности, интернационализма, ненависти к эксплуатации и несправедливости и т.д.). «Группа уполномоченных представителей» рабочего класса каждодневно и успешно давала представление «социальной реальности», в которой рабочие выглядели оплотом советского строя — сплоченной общностью с высоким классовым самосознанием.

В действительности и советские историки, и западные советологи уже накопили достаточно материала, чтобы увидеть под классовой риторикой совсем другое явление. Рабочий класс России был еще проникнут общинным крестьянским мироощущением, которое и определяло его «габитус» — и когнитивную структуру, и образ действий в политической практике. Н.А.Бердяев писал, что в мифе о пролетариате по-новому предстал миф о русском народе: «Поднялась рабоче-крестьянская, советская Россия. В ней народ-крестьянство соединился с народом-пролетариатом вопреки всему тому, что говорил Маркс, который считал крестьянство мелкобуржуазным, реакционным классом».

В советский период этот «рабоче-крестьянский народ» совсем утратил навыки классового мышления и практики (в понимании марксизма) и оказался совершенно не готов к обороне против политических технологий постмодерна. Советские рабочие с их мифическим «классовым сознанием» выглядели перед идеологической машиной перестройки, как воины Судана против англичан с пулеметами[1].

Рабочие и стали бульдозером перестройки, который крушил советский строй. Кто сидел за рычагами, вопрос другой.

В нашем кризисе рабочие не выступили как исторический субъект, как общность, сплоченная развитыми когнитивной, информационной и организационной системами.

 

Как только они лишились уполномоченной представлять их и руководить ими группы (в КПСС, профсоюзах, министерствах и СМИ), обрушились те связи, которые соединяли их в общность, дееспособную и даже могучую в советских условиях. Они вновь стали группой-в-себе — рабочие в России есть, а общность демонтирована. Первый удар, нанесенный всей общности советских рабочих с целью ее демонтажа, состоял в ее дискредитации. Этому посвящена большая работа О.А.Кармадонова — исследование СМИ с 1984 года. Вот выдержка из нее:

«В периоды глубоких социальных трансформаций реестры престижных и не престижных групп могут подвергаться своего рода конверсии. Группы, престижные в “спокойные” времена, могут утратить таковое качество в ходе изменений, а группы, пребывавшие в социальной тени, выходят в центр авансцены, и возврата к былому не предвидится…

Полное или частичное отсутствие группы в дискурсе означает присутствие её в социальной тени. Постоянное присутствие в дискурсе означает, что на эту группу направлено общественное внимание…

Драматичны трансформации рабочих — в 1984 году они занимают максимальные показатели по обоим количественным критериям. Частота упоминания — 26% и объем внимания — 35% относительно обследованных групп. Когнитивные символы — “коллектив”, “молодёжь”. Аффективные символы — “активные”, “квалифицированные”, “добросовестные” — фиксируют высокий социальный статус и моральные качества рабочих. Деятельностные символы — “трудятся”, “учатся”, “премируются”

В 1985 году резко снижаются частота упоминания и объем внимания к рабочим — до 3 и 2% соответственно… Символическая триада более умеренна — “трудящиеся”,  “трудолюбивые”, работают”…

Был период почти полного забвения — с 1999 по 2006 г. индексы по обоим параметрам не поднимались выше 0,3%. Снижение внимания к рабочим объясняется экономической и символической депривацией данной общности.

Утратив символический капитал, рабочий класс как бы “перестал существовать”, перешел изсостояния организованного социального тела в статус дисперсной и дискретной общности, вновь превратившись в эксплуатируемую группу людей, продающих свою мускульную силу, озабоченных выживанием, практически не покидающих область социальной тени, то есть, лишенных санкционированного поощрения в виде общественного внимания».

Выведение в тень рабочих произошло не только в СМИ и массовом сознании, но и в науке и даже статистике. Социолог Б.И.Максимов сообщает: «Обращаюсь в Петербургкомстат за справкой о заработной плате, условиях труда, занятости рабочих. Отвечают: показатель “рабочие” изначально не закладывается в исходные данные, собираемые с мест. Поэтому “ничем помочь не можем”. Даже за деньги».

В индустриальном обществе объектом постоянного внимания обществоведения является рабочий класс. Рабочий класс России был практически исключен из числа изучаемых объектов. В 1990-е годы страна переживала деиндустриализацию, а рабочий класс, соответственно, деклассирование.

Эти социальные явления, которых не переживала ни одна индустриальная страна в истории, — колоссальный эксперимент, который мог дать общественным наукам большой объем знания, недоступного в стабильные периоды жизни общества.

 

Это фундаментальное изменение социальной системы, в общем, не стало предметом исследований в политологии, а научное знание об этих изменениях и в малой степени не было доведено до общества.

Второй удар нанесла приватизация промышленных предприятий.  В короткий срок контингент промышленных рабочих России лишился статуса и сократился вдвое. Сужается воспроизводствоквалифицированных рабочих, дискредитирована сама эта профессия. Тяжелую травму нанесла безработица. Вот данные социолога: «Если учесть среднее время поиска работы (“нахождения в состоянии безработного”), замещение одних групп безработных другими, то получится, что прошли через статус незанятого с 1992 г. по 1998 г. примерно по 10 млн каждый год и всего более 60 млн человек; из них рабочие составляли около 67%, т. е. более 40 млн человек».

В целом, первый этап реформ погрузил общность рабочих в состояние социального бедствия, которое вместе с психологическими ударами оказало разрушительный эффект на связность общности. Улучшение экономической ситуации после 2000 года само по себе проблемы не решает, требуется программа реабилитации. Это состояние общества стабилизировалось. Выводы 2009 года таковы: «В настоящее время формы социального неравенства структурализованы, фактически закреплены институционально».

Ослабление и распад общностей происходят и при деформации системы ценностей и социальных норм. С начала реформ быстро снижалось место труда в системе жизненных ценностей рабочих, как и удовлетворенность трудом. Реформа лишила рабочих тех этических ценностей, которые собирали их в профессиональную общность. Уровень притязаний снижается, слабеет чувство солидарности, увольняемые не ждут поддержки ни от кого. Как пишет социолог, «от ощущения страха не избавлены даже самые заслуженные и квалифицированные рабочие».

Рассмотрим, каково воздействие реформы на группу, представлявшую рабочих («актив»). Наличие этого актива необходимо для воспроизводства общности. Вот описание социолога:

«Практически на каждом крупном советском предприятии существовал слой так называемых кадровых рабочих, которые составляли как бы рабочую элиту предприятия. Основные социально-производственные характеристики кадровых рабочих: большой производственный стаж, высокая квалификация и профессиональный опыт, стабильность пребывания в коллективе (отражаемая в непрерывности стажа). Из кадровых рабочих складывалось большинство партийных организаций промышленности. Они были наиболее социально-активным слоем рабочих…

Через таких людей, которые являлись неотъемлемой частью каждого предприятия, рабочие имели возможность давления на администрацию. Этот канал влияния и эта прослойка рабочих исчезли вместе с парткомами… Личное мастерство рабочего, к которому персонально, в случае острой необходимости, могли обращаться руководители разного уровня, вплоть до генерального директора, перестало играть сколько-нибудь значимую роль».

От общности рабочих были оторваны и даже противопоставлены ей управленческие работники предприятий и госаппарата («Рабочих как социальную силу перевели в разряд объектов и даже потенциальных оппозиционеров, каковыми реально они вскоре и сделались»).

Если учесть, что рабочие лишились и представлявшей всю эту общность активной группы (субститута), а политическая система с помощью СМИ вывела рабочих в глубокую «социальную тень», то можно сказать, что в настоящее время «рабочий класс-в-себе» существует лишь латентно, не представляя собой социальную и политическую силу.

 

Промышленные рабочие России снова станут профессиональной общностью, когда смогут выстроить, с помощью союзных социокультурных сил, свою новую мировоззренческую матрицу, информационные связи, язык и культурный стиль.

 

Этот процесс только начинается, но его динамику прогнозировать трудно. Огромную роль будет играть политика государства. Возрождение рабочего класса как сплоченной общности — срочная общенациональная задача.

Стоит напомнить, что мы обсуждаем дезинтеграцию некоторых общностей postfactum, их уже не существует. Но для кризисного обществоведения необходимо описание процесса дезинтеграции, поскольку «сборка» и воспроизводство новых общностей требуют знания о внутренних связях. Это знание достигается анализом поломок и разрушений. В технике это удается при изучении аварий или при экспериментах, в обществе — при изучении социальных катастроф как «незапланированных экспериментов».

Дезинтеграция общностей — от народа до конкретных профессиональных сообществ, предопределила глубину и продолжительность кризиса, создала ощущение его неизбывности и безвыходности. Отсюда и слабость государства, и отсутствие политического действия самого общества — нет для нее дееспособных субъектов.

[1] В 1898 году под Хартумом отряд англичан, вооруженный 6 пулеметами «Максим», уничтожил 11 тысяч воинов-махдистов, потеряв убитыми 21 человека.